17 (6) февраля 1761 г. в Зимнем дворце дан балет «Ацис и Галатея», где одну из партий исполнил будущий император Павел I.

12 (1) ноября 1761 г. М. Ломоносов завершил работу «О сохранении и размножении российского народа», в которой рассмотрел пути ускорения роста населения России: просвещение населения в области «повивального искусства» и врачевания детских болезней, устройство приютов для незаконнорожденных, запрещение насильственного пострижения в монастырь и т.д. Ломоносов утверждал, что именно в численности населения «состоит величество, могущество и богатство всего государства, а не в обширности, тщетной без обитателей».

5 января 1762 г. (25 декабря 1761 г.) из покоев императрицы Елизаветы Петровны вышел сенатор Никита Юрьевич Трубецкой и объявил вельможам, собравшимся во дворце: «Её императорское величество, государыня императрица Елизавета Петровна изволила в бозе опочить». Говорят, что столь ранняя смерть – в 52 года — наступила вследствие совершенно беспорядочного образа жизни. 3 января (23 декабря) врачи признали положение императрицы безнадежным, и весь следующий день Елизавета прощалась со своими приближенными.

Окончилось елизаветинское время. Она была последней русской по национальности на российском престоле. Что произошло после её смерти, вы уже знаете. Поскольку никакого ясного решения умиравшая объявить не успела, императором после неё становится Пётр III, царствование которого продлится всего полгода…

Елизавета Петровна была нрава весёлого и легкомысленного, но изумительно мало образованна. До конца дней своих она так и не поверила, что Англия – это остров (действительно, что за государство на острове!), и была уверена в возможности проехать в эту страну сухим путём.

«Но что же делалось с империей в царствие подобной императрицы? Империя развивала в себе элементы силы, сделавшие её одною из могущественнейших держав на земном шаре, она продолжала медленно, но безостановочно идти по пути, по которому Пётр I направил её…» (К. Валишевский)

Хотелось бы осветить некоторые подробности внутренней жизни ее императорского двора. А двор был велик. В те годы вообще мерилом роскоши и богатства и у нас, и в Европе было количество челяди. А ее у Елизаветы было немало даже тогда, когда она числилась лишь цесаревной и мечтать не смела о российском престоле. Документы, сохранившиеся со времен императрицы Анны Иоанновны, сообщают нам, что у цесаревны в те годы были 4 камердинера, 1 камерюнкер, 9 фрейлин, 4 гувернантки или «мадамы», 2 специальных человека для варки кофе, 9 музыкантов, 12 песенников (ну любила Елизавета задорные русские напевы!) и плюс еще целый сонм лакеев. Став императрицей, Елизавета, надо думать, ничуть не уменьшила свою челядь, а вовсе даже наоборот. Одни чесальщицы чего стоили. Имеются в виду чесальщицы императорских пяток. О, это был целый ритуал! Взошедши на престол в результате дворцового переворота, Елизавета хорошо усвоила, что крепкий сон венценосным особам вреден для здоровья.

Поэтому императрица отправлялась в спальню не раньше рассвета, но и уже лежа в постели, всячески старалась не заснуть. Для того чтобы сон таки не сморил государыню, в ее спальне постоянно находилось пять-шесть женщин, которые негромко разговаривали и… чесали Елизавете пятки. Эти чесальщицы составляли целый штат, и любая придворная дама почитала за честь к нему принадлежать. Ведь во время ночных бесед с императрицей чесальщица могла сказать ей в нужный момент нужное слово и, таким образом, оказать кому-нибудь весьма высокооплачиваемую услугу. Случалось, что за процедурой ночного почесывания императорской пятки вершились самые серьезные дела. Например, одну из таких чесальщиц, родную сестру тогдашнего фаворита Елизаветы — Елизавету Ивановну Шувалову, современники называли «действительным министром иностранных дел».

Особенно явственно количество императорской челяди проявлялось во время многочисленных поездок Елизаветы. Она вообще не любила сидеть дома, часто переезжала из дворца во дворец, из столицы в столицу, по пути подолгу задерживаясь в имении своего очередного фаворита. Для описания масштабов этого национального бедствия, именовавшегося «Ея Императорского Величества выездом», приведём в пример не самую дальнюю и продолжительную поездку — из Петербурга в Москву.

Когда государыня отправлялась в первопрестольную, с ней вместе уезжал почти весь Петербург. Сенат, Синод, все важнейшие коллегии, казначейство, почта, придворная канцелярия и весь двор должны были следовать за императрицей. Одна только карета Елизаветы требовала огромного количества лошадей. Как всякая нормальная русская женщина, государыня любила ездить с ветерком. Поэтому лошадей, предназначенных для её экипажа, специально тренировали, чтобы они не пали уже через пару верст после старта. И все ж таки без лошадиных потерь не обходилось. На этот случай за линейкой или возком императрицы всегда следовал полный комплект запряжки, то есть еще 12 лошадей. Если одна падала, ее тут же заменяли другой. И все это хозяйство мчалось не иначе как в карьер. Таким образом делали по нескольких сот верст в сутки. В принципе при некотором желании Елизавета могла доехать из Петербурга в Москву ничуть не медленнее наших нынешних поездов. А некоторые не самые скорые поезда могла бы спокойно и обогнать.

Чем еще любила заниматься императрица в свободное от переездов время? Кто сказал — государственными делами?! Бог с вами! Времени не хватало на обеды, балы и прочие развлечения, а вы — государственные дела. А между обедами и балами надо было еще прогуляться верхом, поохотиться, поводить на лужайке хороводы с девками и фрейлинами и покататься на лодке. И вот уже после всего этого, утомившись, императрица приказывала расстелить в тени ковер и ложилась спать под охраной фрейлины, которая веером отмахивала от нее мух. Все остальные в этот момент должны были хранить гробовое молчание. Иначе не миновать удара царственной туфлей по лицу.

Двор императрицы Елизаветы был особенно пышным. Сама она, по воспоминаниям всех, знавших её, была необыкновенно привлекательной женщиной, вдобавок знавшей силу этой привлекательности. Она очаровывала людей не расчётливой дипломатией, а простодушной искренностью и женственным обаянием. Не приходится сомневаться, что эта женская прелесть действовала на дипломатов всех стран. Ещё во время коронации тётушки Анны Иоанновны принцессу Елизавету разглядел некий гамбургский профессор, который «от красоты её сошёл с ума и вошёл обратно в ум, только возвратившись в город Гамбург».

Герцен писал: «Елизавету Петровну любили не потому, что она заслужила этого, её любили за то, что покойница Анна Иоанновна держала немца Бирона управляющим. А у нас немцев терпеть не могут. Она была народней Анны Иоанновны. Сверх петровской крови она имела недостатки русского характера, то есть пила запоем и до того, что вечером не могла дождаться, когда горничные её разденут, и разрезывала шнурки и платья. Она ездила на богомолье, ела постное, была суеверна и страстно любила рядиться».

Почитаешь Герцена, ну ни дать, ни взять – жил вместе с ней под одной крышей. Такой информированности могли бы позавидовать даже современные скандальные хроники…